Книги Марии Пуймановой|

Если же вопреки ожиданиям Юрию Викентьевичу оказывали знаки внимания, он становился доверчивым и даже болтливым, много и не без юмора говорил о своей незадавшейся семейной жизни, о работе в горах, о последней стычке в геологическом управлении с неким Тырловым, который, видно, немало ему досаждал, - и все эти обильные и полушутливые излияния со стороны выглядели как крик души, истосковавшейся по женской ласке.
Долгое время он не мог встретить своей женщины. В общем он не надеялся на какую-то особенную встречу. Ему могла подойти и женщина нервная, мятущаяся, демонического склада, у которой была бы своя самостоятельная, пусть даже немного горячечная жизнь, но он не имел бы ничего против женщины спокойной, домовитой, заботливой, которая, однако, уважала бы его занятия и не чинила бы ему в работе препятствий неумными претензиями.
Словом, шефу не везло. Чаще он знакомился с какими-то случайными особами, о которых вскоре забывал: общение с ними ничего, кроме горечи, в душе не оставляло.
Больше других ему помнилась жена одного олимпийского чемпиона, с которой танцевал он у друга на загородной даче. Юрий Викентьевич так и не узнал ее подлинного имени, но смутно помнил, что звали партнершу довольно необычно: Гуся. Он долго ломал голову: Гуся — это Гусыня, что ли? Но спросить не решился. Эта Гуся в вечернем сумраке веранды, при свете первых звезд и нарождающейся луны показалась ему отъявленно красивой.

Вообще он достаточно тренирован и проживет долго.
Витьку поразило, что в его наивном распределении очередности, кому когда умирать. Егорчику неожиданно досталось последнее место. Что ж, рассудил Витька, он достаточно безличен. Безличен, а может быть, и подл. Кто его разберет! Такие, всем на удивление, переживают других. Будет грызть землю, а выживет.
«Тоже мне провидец, - посмеялся над собою Витька. - Старец какой вещий».
Он долго смотрел на удаляющегося Юрия Викентьевича, думая о нем тепло. Походить на него решительно во всем почему-то не хотелось, а все же стоило бы поучиться той сдержанности чувств, за которую Станислав ратовал в искусстве, но которой в жизни, в повседневном быту отличался как раз не он, а шеф.
Внезапно Витьке пришло в голову, что жена у Юрия Викентьевича должна быть рослая, с крепкой статью и толстыми русыми косами, собранными короной над высоким лбом, над синими глазами, глубокими и чистыми, как лесные озера, - вот такая жена, истинно русская красавица.
А у шефа не было жены. Жена у Юрия Викентьевича, правда, когда-то была — такая миловидная, румяная сочная, как брусничка, и терпкая, как брусничка. Она была женщиной рассудительной, достойной — и при всем том несколько инфантильной Ужиться он с ней не сумел, как ни старался.

А Витька думал теперь не о Станиславе, он думал о Юрии Викентьевиче. ОН думал: разве такое уж благо — спокойствие, разве так уж важно во всех случаях жизни стараться не повышать голоса? Как понять все это? Потому что Витька не хотел брать на веру все, что ему ни подсовывали в качестве оснастки для характера, любую снасть ему нужно было испытать на прочность. А ну как не пригодится, а только помешает ему в будущем, только повредит?!
Юрий Викентьевич, конечно, славный, честный и справедливый человек, но то, что годится для него, может не подойти Витьке. Юрий Викентьевич, наверное, любит теплые и блеклые цвета, Витька же, напортив, яркие и злые.
Юрий Викентьевич добр, и при всей своей кажущейся умудренности он житейски беззащитен и раним. Эту беззащитность и ранимость он подсознательно угадывает и у других, у всех, с кем общается, даже у Станислава.
Сумеет ли Витька быть таким душевно добрым и деликатным? И нужно ли это ему? Годится ли доброта для всех случаев жизни? Этакий пацифизм внутреннего пользования? А?! Ответьте Витьке, шеф! Ответьте! Но Юрий Викентьевич приумолк. Он и так многое уже сказал. Пусть Витька переваривает. Пусть он все это усвоит.

Он выделил голосом слово, чуждое его словарю. Вы думаете, у нас такое безвыходное положение? - тихо спросил Витька. Нет, почему. Нас могут снять отсюда в любой час — случайно или в результате каких-то планомерных поисков.
Боюсь только, что где-то уже найдены следы потерпевшей крушение шхуны и поиски решено прекратить. Что ж, резонно. - Юрий Викентьевич похлопал Витьку по плечу. - Я не умею утешать, скорее я способен нагнать тоску, а?.. крепкий, чтобы противостоять невзгодам. Короче говоря, мы должны быть готовы к худшему.
Вы хотите, чтобы я возвратился в лагерь? Хочу ли я!.. Вы обязаны возвратиться.
Плечи у Витьки сникли. Я ведь слишком громко разговариваю, слишком громко смеюсь, и не так рублю дрова, и вообще я для него законченный тупица!
Положим, это неправда, это мнительность, - мягко возразил Юрий Викентьевич. - Да, он привык повелевать, читать нотации, это у него есть, что поделаешь, - слава! Не у всех такие крепкие позвоночники, чтобы не завибрировать под тяжестью славы. Он резковат — что поделаешь, нервы, мы попали в основательную переделку. Иногда они сдают и у спортсменов. Нужно быть терпимей к нему.
Витька пристально посмотрел на Юрия Викентьевича. У Витьки сухо блестели глаза.
К нему быть терпимей! Подумаешь, какая примадонна! Пусть он идет ко всем чертям.
Юрий Викентьевич присел на койку: ему нельзя было стоять в кубрике во весь рост. Наверное, его утомлял этот разговор.
У нас общая платформа, - сказал он сдержанно, - поймите вы это. Не глупите. Самое последнее дело в нашем положении отвечать грубостью на грубость. Да это и недостойно мужчины — вести себя на манер базарной торговки.
Это он ведет, - обескураженный изменившимся тоном Юрия Викентьевича, пробормотал Витька.
Вы ему не уступаете, к сожалению. Уж во всяком случае, он старше — поищите в вашем багаже капельку элементарного уважения, где оно затерялось там у вас, среди какого тряпья?.. И потом, нужно учиться умению владеть своим голосом. Не нужно кричать. Крик — следствие болезненных эмоций. Когда-нибудь я вынужден буду сказать об этом и Станиславу. Но для начала говорю вам.
Витька молчал. Он не знал, какие тут говорить слова. Стыдно было признаться даже самому себе.

Станислав неподвижно смотрел на две бесполезные не таящие никакой угрозы, остро сломавшиеся половинки; разумеется, не это его остановило.
Его остановили слова Юрия Викентьевича:
Однажды я чуть не убил человека. Каким же это манером? - без любопытства спросил Станислав, еще клокоча и пыша жаром возмущения.
Я был в оккупации под Можайском. Лет мне тогда было, вероятно, пятнадцать, если даже не меньше. Но сложение мое уже и тогда впечатляло. Жили мы вдвоем с матерью, отец мой, комбриг — я до сих пор помню этот ромб в петлицах — расстрелян был в годы репрессий. Он преподавал в военной академии. Впрочем, я не о том… Так вот, однажды я возвращался откуда-то в свою деревню через опытное, как оно называлось еще до войны, хозяйство и прихватил необмолоченный сноп, решив, что для пропитания с него удастся вытрясти малую толику зерна. На беду меня заметили, и из ближней избы выбежал бригадир — он работал бригадиром и до прихода немцев, - а с ним два солдата в касках, с автоматами. Бригадир вопит мне еще издали: «Ты что, такой-сякой,снопы воруешь, распустила вас Советская власть!»
Немцы тоже что-то кричали и уже готовы были стрелять. Я бросил сноп и ушел подальше от греха.
Бес меня попутал, и вторично, уже когда немцев прогнали, на этом же самом опытном поле я вознамерился срубить на дрова усохшее дерево. Надо сказать, что мы с мамой были приезжими в этой деревне, эвакуированными, и жилось нам без натурального хозяйства туго. Ну вот, только я успел тюкнуть раза два по дереву, как откуда ни возьмись опять все тот же бригадир, а с ним агроном…
Наверное, бригадир не узнал меня и как закричит: «А, туда-сюда, дерево рубишь, думаешь, это тебе при немцах?!»
Ну, тут я буквально задрожал от ярости, не знаю, что со мною стряслось. Замахнулся я на бригадира топором и рассек бы его к чертям собачьим надвое, если бы агроном не перехватил руку…
Стало тихо у костра, Стало очень тихо, только угли сипели, скрипуче пощелкивая и чадя.

Как-то не тем мысли заняты, знаете. А вы думаете, у вас получилось бы? Видите ли, прыжок с трамплина требует немалой отваги. Со стороны легко иронизировать.
Юрий Викентьевич пожал плечами.
Конечно, стать прыгуном очень не просто. Я бы, наверное, не смог. Но если ты это можешь, мне кажется, вовсе не обязательно на все события в мире, на отношения между людьми, на «микро» и «макро» смотреть именно с этой точки зрения, с точки зрения удачливого прыгуна… свысока и неразборчиво…
Ага, мол, ты не осмелишься прыгнуть с трамплина, - поддакнул Витька. Кишка, мол, тонка… А мне это запросто — раз плюнуть и растереть.
Щенок! - сказал Станислав, бледнея. Витька вскочил с чурбана так, что тот покатился в сторону. Станислав был там, за костром. Витька подошел к костру, и языки пламени, почуя порох его одежды, ресниц и волос, изогнулись. Напряженно и с дрожью зазвенел Витькин голос, вскидываясь и опадая, как это пламя:
Нет, я не щенок! В мои годы умирали на фронте, бросались грудью на пулеметы. Вы не смеете говорить о моем возрасте так безответственно! Кстати, вам было куда больше лет, чем мне, когда началась войны. Но вы ее провели в тишине, берегли свое тренированное тело для послевоенных спортивных побед, для прыжков с трамплина…
Губы у Станислава угрожающе повело в сторону. Юрий Викентьевич, казалось, никак не реагировал на страстную тираду паренька. Он только прекратил на полуслове запись в полевом дневнике, раздумчиво прижал карандаш к губам.
Точно так же сейчас вы бережете свой драгоценный спортивный организм от воздействия разных нежелательных факторов, - стремительно продолжал Витька, и никто в эту минуту не смог бы зажать ему рот, - во имя будущих побед над девушками — и той, что с обложки, и другими…
Станислав тяжело и туго, с усилием отпрянул — так сжимается пружина, но тут же и сел на свою бочку, задержанный движением Юрия Викентьевича.
В руке шефа сухо хрустнул карандаш.

Надзирательная притча. Она рассказана с умыслом? Не знаю. А впрочем, не бойтесь. Она без подтекста. Юрий Викентьевич сунул огрызки сломанного карандаша в карман. - Мне просто удивительно и задним числом неловко, что, оказывается, я способен на такие «взрывы естества». Мне это чуждо в общем-то…
Гм… - недоверчиво помычал Станислав; он хотел что-то сказать, но не успел.
Витька с сухим осадком в голосе пробормотал: Зря не тюкнули того бригадира. Он заслужил, и нужно было тюкнуть.
Юрий Викентьевич сощурил глаза, призадумался, как бы в самом деле решая про себя, не допустил ли он тогда оплошности, даровав жизнь такой гадине.
Видите ли, Виктор, - медленно проговорил он, - человек должен быть выше этакого молодеческого разгула: захотел — тюкнул, не захотел — не тюкнул. Нужно держать себя в кулаке.
Утром Витька ушел жить на шхуну. Там вполне можно было оборудовать под жилье какой-нибудь закуток: кубрик или трюм. Конечно, сыровато, но он приспособил печку для жидкого топлива, которой пользовались японские рыбаки, под дрова. А дров хватало — начиная прежде всего с обломков самой шхуны. Вообще здесь был бы неплохой лагерь — ближе к холодам поневоле придется сюда перебазироваться.
Он представил, как, не дождавшись его к обеду и ужину, начнут в лагере беспокоиться. Как Станислав пренебрежительно скажет: да он на шхуне, где же еще ему быть? Тоже мне Робинзон Крузо. Что она рассчитывает там найти?
А Юрий Викентьевич пожмет плечами и ответит что-нибудь необязательное, вроде:
Между тем все эти банки-тряпки со шхуны — с потерпевшей шхуны, учтите! - они в его возрасте выглядят привлекательно, несут в себе, ну, что ли, элемент авантюризма, романтичности, воскрешают прочитанное в детстве у Стивенсона или еще у кого-нибудь.

Включил настольную лампочку и улыбнулся, вспоминая захватывающий сон. Хорошо бы разбудить Еленку
и рассказать ей, пока сон еще свеж в памяти. Она бы задала ему!
А который час? Наверное, скоро утро. Станислав посмотрел на
часы, но часы не шли. Преодолев лень, мальчик слез с кровати
и, сонный, тихими шагами вышел в коридор, чтобы посмотреть
на кухне, который час. Он пе зажигал света и освещал путь фонариком — так было романтичнее. Как здорово, однако, светит фонарик, настоящий прожектор! Куда фонарику Войтеховского против моего «Эвер-реди»!
—     Станислав вдруг остановился, и сердце его забилось сильнее: в столовой был слышен мамин голос. Неужели родители не спят? Станислав прикрыл рукой свой фонарик и увидел свет, пробивавшийся в щель под дверьми столовой. Учишься в Праге, я тебя содержу, ты ешь мой хлеб… да еще на мои деньги пьешь шампанское, милый! Я пил чай…
—    Отец!
—     Нечего там — «отец». В лучшем случае это беспринципно. — Ну так не содержи меня больше,— сказал юноша.
Ондржей перешел через мост, по которому они когда-то ехали на фордике. Но тогда была зима, а сейчас река текла быстро, в ее мутной от весеннего паводка воде неслись сухие ветки и клочья прошлогодней травы. Сиял светлый мартовский день: весеннее солнце и студеный северный ветер словно спорили между собой. На другом берегу он узнал фабрику Латмана - двухэтажное закопченное здание со старомодным лепным фасадом.
—    В доме молодых казмаровских солдат? Спасибо. Ни за что
на свете!
—    Вот, вот. А твои пролетарии должны там выдерживать…
К счастью,— продолжал отец мрачно,— ты еще не так знаменит,
чтобы о тебе говорили где-нибудь, кроме пражских баров. И вот
что я тебе скажу,— широкоплечий Выкоукал остановился против
сына. Когда тебя снова посетит вдохновение, ничего больше не
печатай под моим именем, понял?

Но сейчас ему не оставалось ничего кроме как подождать, пока схлынет толпа и освободится привратник, у которого можно спросить, куда обратиться. Люди шли бег конца, лица, сонные и покрасневшие от холода, исчезали за воротами, уходили в тень, и взамен приходили другие такие же. Под мышками они держали потертые портфели из искусственной кожи, купленные в казмаровском кооперативе. Все были в коротких пальто и шарфах от «Яфеты», в кепках с козырьком — эта одежда походила на обмундирование армии труда; у каждого был свой контрольный листок, своя жизнь, и в этом была тайна. Незнакомые люди, и каждый словно лист за семью печатями. Так они шли. Женщины держались вместе, образуя островки в мужском потоке. Иногда слышались женские голоса, певучий говор девушек — улецкая речь создана для женщин. Шли деревенские девчата в платочках и широких юбках, шли барышни в беретах, шли пожилые женщины — девы Марии и святые Людмилы — все к Казмару. А там, на востоке, где еще не занималась заря, низко, над самыми гребнями гор, висела утренняя звезда, будто перезревшее яблоко, и светилась ярким светом, напоминая о домашнем очаге, овчинах, петухах, хуторах, пашнях.. И было черно от толпы. Казалось, что людей шло гораздо больше, чем на самом деле, что с ними и те, кого они оставили дома: молодые жены в еще теплых кроватях, спящие дети, свернувшиеся калачиком, и старухи, и дровосеки, и родственники, живущие где-нибудь за океаном, это всё очень хорошо.

Старуха сидела у себя в комнате и ела; она слышала, что пес рвется с цепи и воет, и опасалась, не пришли ли цыгане. В окно она видела приход и уход доктора, но не узнала его, хотя он не раз бывал в доме. Заметив суматоху, прабабушка несколько раз высовывала голову в дверь, но люди пробегали мимо, и никто не обращал на нее внимания.
Убитый горем Станислав вошел и сразу объявил о случившемся. Старуха как раз поднесла чашку ко рту и сделала глоток. Струйка кофе перелилась через край чашки и чуть не стекла на пол. Старуха поддержала ее ложечкой, опустила ложечку в чашку, потом осторожно поставила чашку на блюдце.
—     Да что ты! — сказала она и не тронулась с места. Она
смотрела на мальчика, как ему казалось, в растерянности, слов
но ожидая, когда он уйдет. Но так только казалось.
—    Побыть мне с тобой, прабабушка? — спросил Станислав,
упорно стараясь передать старухе свое горе и ошеломленность.
Он чувствовал, что это не удается.
—    Садись, садись, Станичка,— дружелюбно произнесла прабабушка.— Посиди, а то унесешь мой сон.
_ Мальчик сел. с волкодавом и одним своим словом заставляет его присмиреть. От ее шагов дребезжат стекла в доме, который она выстроила и где властвует. Говорят, что души людей возвращаются в мир по нескольку раз; душа старой дамы на верняка жила впервые на этом свете.
Сейчас она рассматривает дочь, свою девочку, которую не видела с летних каникул. Глаз матери не был острым. Но в нем была та сила, что поднимает дочь на желанную для матери высоту.